Как прежде не будет. Переворот
Ксения лежала в постели, Елизавета разливала чай. Дмитрий по обыкновению читал, но невольно разговор девушек увлёк его.
— Страна в агонии, разве вы не понимаете? — спросила Ксения. — Я не самый плохой человек. У меня есть честь, у меня… были принципы. Но не было ни одного человека, который бы захотел меня спасти. Я вам немного завидую, Елизавета Павловна. Тогда, в пятнадцатом году, когда генерал вас вытащил из окружённого агентами дома, это было так красиво. Вам пришли на помощь. У него были друзья, готовые помочь. Вот и сейчас скажите своему генералу, чтобы он забрал вас отсюда, из этой погибающей страны. Вы идеологический противник, против таких, как вы, и была задумана эта революция, вас не ждёт ничего хорошего. Мне ничего не стоило найти вас тогда, достаточно было проследить за генералом и «просто Константином», но я не стала. Вы были не у дел. Вы не горели идеями брата и Креппа, вы и сейчас не горите. Если Уманский любит вас — вы уедете вместе. И не слушайте брата, он опьянён идеями вопреки здравому смыслу. Большевики — не эсеры, поймите это. Что вы станете делать среди Полинушек и Аринушек? Изгоем вы станете или деградируете.
— Вы заблуждаетесь, Ксения Фёдоровна, — вмешался Дмитрий. — Каждому найдётся место в новом мире. Мы за равенство.
— А вы выйдите на площадь и перед толпой скажите, что вы граф-угнетатель. Что отец ваш был граф, и дед, и прадеды. Что вы их трудом и потом множили свои богатства, а всё ваше благополучие потому лишь, что вам повезло в дворянской семье родиться.
— Это величайшая несправедливость, — невозмутимо ответил Дмитрий, прошёлся по комнате и поправил ей подушку. — Так революция и нужна для того, чтобы каждый получил права и свободы, независимо от происхождения. Большевики в этом видят главную цель.
— Большевики… Большинство, значит. Я боюсь большинства, это страшная сила. А править всё равно единицы будут. Никогда и нигде невозможно абсолютное равенство. Считали царя главным демоном? Получите нового, может, в разы страшнее, потому что знать не будете, что у него в крови и мыслях.
— Вы умная женщина, Ксения Фёдоровна, но просто не ведаете, о чём говорите. Большевики — другие. Вы не знаете их, мир не знает, но люди верят и пойдут за ними.
— И в адское пекло пойдут? — усмехнулась Ксения. — Имела возможность пообщаться с вашими неведомыми большевиками. Среди них много фанатиков, одержимых идеями, много дураков, коих влекут сладкие лозунги и ненависть к старому, но управляют ими продуманные люди, знающие, на что надавить, как направить толпу, чем завлечь. Власти они желают, а не благодати.
Дмитрий остановился у окна.
— Вы больны, Ксения Фёдоровна, — сказал он со вздохом. — Давайте оставим этот разговор.
— Боитесь, что ваши нерушимые идеалы пошатнутся?
— Вовсе нет. Я верен им. И понимаю, что и вы верны своим. А потому смысла наш спор не имеет.
— А представьте, что будет в масштабах страны? Миллионы верных разным идеалам людей возьмут в руки оружие и станут уничтожать друг друга.
— Этого нельзя допустить. Мы все — жители одной страны, у нас единая родина, мы братья и сёстры.
— Вражда между братьями страшна. Кто бы ни победил — больно, — Ксения отвернулась к стене и прикрыла глаза рукой.
— Это ужасно, — прошептала Елизавета. — Скажи мне, что ничего такого не будет.
Дмитрий обнял её за плечи, поцеловал в макушку.
— Я не знаю, Лизонька, — ответил он. — И Ксения Фёдоровна наверняка не знает. Это лишь предположения, слова.
— Надеюсь, Дмитрий Павлович, что хоть себе вы не врёте, — сказала Ксения. — Захват власти невозможен без крови. Я не хочу вас пугать, Елизавета Павловна, но повторю — уезжайте при первой же возможности. Годы передела власти самые трудные. Преступность, нищета, анархия. Лично вы ничего от прихода к власти большевиков не выиграете, не стоит и рисковать, ожидая милости от них.
— Вы рисуете всё чёрной краской, забывая, что сам народ получит власть в свои руки. Народ! Не новый царь или император, а люди! Об этом мечтали во все времена и наконец…
— О, перестаньте, прошу, мне больно смеяться, — перебила его Ксения.
— Вас смешит народ у власти? — нахмурился Дмитрий.
— Пока меня смешите исключительно вы. Первыми жертвами станут те, кто за эту власть боролся у самых истоков. Догадываетесь почему? Не хотите предположить, Дмитрий Павлович? — Ксения посмотрела на него пытливо, Бережинский мотнул головой отрицательно. — Так я сама отвечу — вы первыми поймёте, что боролись не за то, что получили в итоге борьбы. А потому вас придётся уничтожить. Потом поднятый вами народ взвоет. Во все времена и при любой власти хуже всего приходится народу. И ваша «народная» власть не станет исключением.
Разговор был прерван тихим стуком. Пришёл Крепп и начал чихать с порога. Эти дни он не встречал Бережинского, а потому не знал о Ксении. Он замер с открытым ртом, потом снова чихнул, и первой его мыслью было ретироваться.
— Андрей Орестович, голубчик, — поприветствовала его Ксения. — Похорошели, посвежели…
Он залился румянцем и сам себе наступил на ногу.
— Да не укушу же я вас, в самом-то деле, — сказала Ксения.
— Садитесь к столу, будем чай пить, — пригласила Елизавета и пошла за ещё одной чашкой.
— А нет ли у вас чего покрепче? — крикнул ей вслед Крепп.
— Стакан коньяку желаете? — спросила Елизавета.
— Вообще-то я о кофе! — поспешно уточнил Крепп. — Щедрость Елизаветы Павловны не знает границ. Она коньяк доверху по стаканам разливает.
Они пили чай, разговаривали и смеялись. Крепп признался, что подозревал Елизавету в сотрудничестве с царскими агентами, а Ксении, наоборот, доверился с первого взгляда. И если бы так вовремя не случилось у него воспаление лёгких, кто угадает, как бы всё произошло.
— Я думала, когда всё закончится, уеду в Баден-Баден. Это моя мечта, — сказала Ксения. — Но зачем? Меня и там никто не ждёт.
— Вы думаете о себе, а надобно о других, — сказал Крепп смущённо. — Это вообще не ваша вина, — добавил он поспешно. — Таковы нравы прежнего общества. Самоотречение и самоотверженность, вера в справедливое будущее — вот чего у всех вас не было, вот почему вы потерпите окончательное поражение.
— Сейчас в Испании зреют мандарины, — отрешённо, будто не слышала, проговорила Ксения. — Представляете, Елизавета Павловна, деревья, усыпанные оранжевыми плодами, тяжёлые ветки, мандарины под ногами…
— Дело в чём-то другом, — сказал Бережинский. — То общество, что принято было считать «высшим», передовым, оно опустилось, и война во многом проявила всю эту гниль. На войне наживаются… Буржуазия, капиталисты, землевладельцы тянут жилы из людей и делают капиталы на чужой боли и смерти, и никто не положил бы этому конец, кроме…
— Кроме большевиков? — горько усмехнулась Ксения.
— Да, Ксения Фёдоровна. Кроме них некому.
— А ведь в чём-то вы правы, — сказала Ксения и покрутила в руках пустую чашку. — Ценные ресурсы и промыслы страны проданы иностранным компаниям, отданы им на разграбление. Владельцы пекутся о спасении своих капиталов, а не о стране. Вы с Андреем Орестовичем думаете о рабочих, крестьянах и солдатах. Я мечтаю о мандаринах и Баден-Бадене. А вы, Елизавета Павловна?
Елизавета улыбнулась с теплотой и покачала головой.
— Я боюсь это вслух произносить, вдруг не сбудется, — сказала она. — Если большевики принесут конец войны, то я за них.
Её мечты были о личном счастье. Она хотела, чтобы вернулся Алексей с фронта, а дальше… Да просто вырнулся бы цел и невредим. В этих разговорах она обычно не принимала ничьей стороны, политика была ей чужда и непонятна. Она желала счастья и добра всем людям, понимая, однако, что так не бывает. Мир несправедлив. Благополучие одних строится на угнетении других.
— Это так странно, — проговорила она задумчиво. — Вы идейные противники, но пьёте чай за одним столом. В словах каждой стороны есть здравый смысл. Так может не стоит кардинально рушить прежнее, чтобы построить новое, если можно договориться?
— Отчасти это позиция правительства Керенского, — сказал Дмитрий. — Но середины не будет, время упущено. России нужно тотальное обновление.
***
— Свершилось! — восторженно вскричал одурманенный эмоциями Крепп, переступив порог, и ловко бросил в руки Ксении мандарин. Следом вошёл Дмитрий, которого не было дома двое суток.
— Что, Андрей Орестович? — спросила Елизавета, невольно улыбаясь от его радости. Ночь была неспокойная, слышались выстрелы, залпы, крики. Она переживала.
— Мы победили! Временное правительство свергнуто! Власть в руках большевиков! Запомните этот великий день, — он повалился на диван и рассмеялся. — Со старым покончено навсегда!
Дмитрий умывался, фыркал от удовольствия и тоже был счастлив.
Ксения вздохнула, положила мандарин на узкий подоконник и отвернулась к стене. Слёзы обжигали глаза.
Покончено… Это не укладывалось в её голове. Конечно, это произошло не за одну ночь, они шаг за шагом проиграли большевикам. Если бы можно было вернуться на пять лет назад… Большевиков недооценили, не поняли сразу потенциальную угрозу, а теперь они празднуют свою победу. Новый политический порядок только вопрос времени.
Бережинский сел рядом с Ксенией, положил руку на её плечо. Он догадывался о том, что она сейчас чувствует: их триумф — это крах всех её надежд и идеалов.
— Как прежде не могло продолжаться, — мягко сказал он. — Терпению людскому пришёл конец. Сплочённость народа — вот единственная сила, способная изменить государство.
Был ранний вечер. На улице кто-то несколько раз прокричал: «Ура, товарищи!» В столовой Крепп помогал Елизавете накрывать на стол и разбил чашку. «На счастье», — сказал он и рассмеялся.
Ксения вздрогнула от звона.
— Жизнь на этом не кончается, Ксения Фёдоровна, — сказал Бережинский, глядя на пасмурное небо за окном, и погладил её по волосам.
Революция, долгожданная, необходимая, ненавистная, свершилась. Впереди у всех была неизвестность.
Фото: Дмитрий Горелов, photoforum.ru
Автор публикации
