Экстра. Немного осталось
Сквозь закрытые веки проникает свет, но я не тороплюсь открывать глаза. Два мужских голоса спорят, по согласию у меня был половой акт или нет. Протокол повреждений составляют. Сказать бы им, что делать выводы в их компетенцию не входит, надо писать только то, что видишь, но умничать в раздетом виде не хочется. Наконец накрывают простынёй, а лучше бы тёплым одеялом. Свет гаснет.
Я думаю о той женщине из общежития, о девчонках, об оранжевых. Если всё пройдёт близко к плану, изменится ли их жизнь? Хотелось бы верить, что всё было не зря. Страха нет. Меня учили не бояться.
Если бы мой дед знал, во что превратится страна, стал бы он помогать президенту-императору? Не пристрелил бы его сам из табельного оружия? Но мы не можем предугадать, во что выльются наши решения.
Мысли скачут с одного на другое, сосредоточиться не получается.
Приходит медбрат и берёт кровь из вены, наполняя ею несколько пробирок. Они проверят её на всё, что существует.
Через сутки меня переводят в белую зону. Она и правда белая. У меня есть просторная комната с видом на стометровую статую, плазма на всю стену, беговая дорожка, питание из правительственной столовой и рекомендованный режим дня, на который я забиваю.
До одиозного торжества по случаю стопятидесятилетия президента-императора остаются сутки. В небе над городом парят дирижабли с цифрами «150» и его портретом. Впереди подготовка, но это ерунда, ведь медицинский контроль я уже прошла, раз оказалась здесь.
Первым приходит важный лоснящийся полковник.
— Майор экстра класса Северская, — говорит он, читая текст с экрана планшета, который держит перед ним юный лейтенант. — Предоставленная вами в ходе внедрения и оперативных мероприятий информация помогла раскрыть заговор против президента-императора. Он захотел с вами встретиться и наградить вас орденом собственноручно.
— Служу президенту-императору! — отвечаю я и ловлю влажный взгляд полковника на своей груди, обтянутой белой майкой.
После него входит женщина в высоком парике, и я с трудом узнаю в ней министра информации, госпожу Гадовенко. «Когда она успела забронзоветь?» — удивляюсь я, не сразу понимая, что на ней костюм с бронзовым отливом. Её перекроенное множество раз лицо неподвижно, как погребальная маска. Она еле говорит, шевеля твёрдыми от залитого геля губами.
— Она должна выглядеть по-геройски, — говорит Гадовенко своему помощнику. — Волосы ей поднять, пусть будет виден шрам на лбу.
— Это не от вражеской пули, — говорю я. — Это топор неандертальца. Не так героично.
Она смотрит сквозь меня, в вечность. Я ей неинтересна. Сто тридцать лет заразе, а только показухой занимается, думаю я после её ухода.
На колени падает крупная капля крови. Ничего не болит, только в ушах сильно шумит, а кровь из носа просто течёт, тёмная и густая. Я прикладываю к переносице смоченное водой полотенце, затем и сама лезу в холодную воду и отрубаюсь.
Прихожу в себя от хлопка по щеке, прокашливаюсь и разлепляю глаза. Я лежу на кафеле, рядом тот парень, с которым я не прочь оказаться на необитаемом острове.
— Опять ты, добрая фея? — спрашиваю я неуверенно. Он мог мне пригрезиться.
— А ты чего, закалялась? Нашла время, — усмехается он, вытирая мокрые руки. — Называй Михаилом, что ли. Феей слишком высокопарно. Залили тут всё… Идём в комнату.
Мне хочется многое спросить у него, но разум сильнее любопытства. Как у него получается появиться именно тогда, когда нужно? Теперь точно известно, что он из системы, иначе здесь бы не оказался. Но на главный вопрос: а на одной ли мы стороне, ответа нет.
— Что будет, если это случится там? — спрашиваю я, располагаясь на полу. Он подкладывает мне свёрнутое полотенце под голову и ложится рядом.
— Не должно. Отдыхай и не нервничай. Гадовенко сама приходила?
— Угу.
— Ну вот. Уже не зря.
Меня начинает трясти. Михаил замечает это и берёт меня за руку, переплетая пальцы.
За окном тлеют фиолетовые сумерки с георгиново-жёлтой полоской на горизонте. Тихо. Если закрыть глаза, то кажется, что паришь над землёй в достигнутом вдруг душевном равновесии.
Я просыпаюсь от громкого сигнала и искусственного голоса, желающего доброго утра. Жаль, что я не заметила, как Михаил перенёс меня на постель, жаль, что вообще уснула.
Начинается суета. Переодевают, гримируют, делают причёску. Приходит редактор и говорит возможные фразы президента-императора и правильные реплики для меня.
— Я люблю импровизации, — говорю я ему, но послушно повторяю ту чушь, что он мне вдалбливает. Нельзя рисковать допуском.
Ровно в полдень за мной приходит конвой, чтобы сопроводить в резиденцию. До начала церемонии три часа, значит, будут мариновать где-то поблизости. Снова медицинский контроль, рентген и беседа с психологами, на сей раз их пятеро, и этот разговор больше походит на допрос. Датчики на моей руке и голове считывают сигналы, по которым строятся графики, а я спокойна. У меня была хорошая школа.
Я захожу в лифт, который бесшумно скользит вниз. В нём нет кнопок, но есть зеркальная стена, в ней я вижу себя с ног до головы. На мне парадная чёрная офицерская форма подразделения «экстра» с серебряными звёздами на погонах и туфли на шпильках. Выхожу из лифта, тут же пара офицеров отводит меня в сторону. Внутри всё холодеет, но я улыбаюсь. Они извиняются и просят переобуться. Нельзя с острыми каблуками, опасно. Госпожа Гадовенко упустила этот момент.
Наконец я в тронном зале и могу лицезреть президента-императора.
Он выглядит как мертвец, которого выкопали из могилы, но при этом живой. Тонкая восковая кожа, голубоватые высохшие губы, белые новые зубы, идеальный костюм.
Звучат поздравительные речи, нудная официальная часть, где говорят о достижениях страны благодаря президенту-императору, потом награждение. Я выхожу, когда называют мою фамилию, и оказываюсь всего в шаге от правителя. Помощник подаёт мне орден на красной бархатной подушечке.
— Это огромная честь для меня, господин президент-император, — говорю я заученные слова, улыбаюсь так искренне, как только могу, и хочу обнять его порывисто, но тут же охранник встаёт между нами. В его пустых глазах вспыхивает слабый огонёк интереса, это не по протоколу. Кажется, он меня вспомнил.
Он приглашает меня в малый зал. Мы танцуем, соприкасаясь лбами. В тишине слышно, как гудит мотор его вечного сердца.
— Ты похожа на мою третью жену, — говорит он, и одинокая слеза течёт из его глаза. — Я любил её больше всех.
Мне так странно, что он мог кого-то любить. Когда у него была третья жена? Почти век с тех пор прошёл.
— Всё ещё впереди, — говорю я и целую поочерёдно его запавшие глаза. Мне становится его жаль. Страшно ли ему быть таким? Понимает ли он, что должен быть предел?
— Твой дед много сделал для страны, но его давно съели черви, — говорит он, в бесцветных глазах мелькает испуг . — А я помню тебя маленькой.
— А Пушкина? — спрашиваю я с идиотской улыбкой. — Ходят слухи, что вы с ним вместе в лицее учились.
Это не просто слухи, так было напечатано в одном учебнике истории. Историю переписали столько раз, что уже и сами запутались. Он смеётся со всхлипами, надувается дряблая жилка на его виске. Ближайший ко мне охранник делает непроницаемое лицо.
Мы продолжаем топтаться на месте.
Становится душно. Система подачи воздуха работает с подогревом, правители мёрзнут. Моё дыхание учащается, а значит я выдыхаю больше вируса в воздух. Смертельного вируса, которого официально не существует, от которого нет лекарства, который пока даже не определяется.
Эти мумии столько лет прятались от всего по норам, а попались на собственном тщеславии. Им хотелось бы иметь вечных рабов, выдрессированных однажды, умеющих служить и не думать, но рабы мрут, как мотыльки-однодневки, приходится дрессировать новых. А Северские — династия на службе президента-императора, они такие же обычные люди, как все, но в их крови любовь к верховному правителю и кое-что ещё. Для меня сделали исключение, пустив в свой склеп, а я принесла им персональную чуму XXII века. Тот ген, который усовершенствовал мой отец, создав возможности для многовековой жизни, и станет причиной их гибели, для всех остальных вирус безопасен.
Я пью белое вино, переходя от одного министра к другому, и танцую с каждым, кто пригласит. Тяжёлые руки министра обороны лежат ниже моей талии, он смотрит куда-то за мою спину, двигаясь не в такт. Он устал, но эта показуха, срежиссированная госпожой Гадовенко, должна продлиться ещё час.
— Скорее бы это закончилось, — вздыхает он, но его грубое некрасивое лицо ничего не выражает.
— Скоро, — говорю я, — совсем немного осталось.
Какой-то час ничто в сравнении с вечностью.
Не помню, как оказалась в толпе на улице. Мне не хватает воздуха то ли от большого количества людей, то ли для меня он просто заканчивается. Меня обходят люди, которые пришли на праздник. Они ненавидят президента-императора, но им хочется развлечений. Кто-то берёт меня за руку, и я почему-то уверена, что это Михаил. Мы идём прочь, за нашими спинами взрывы салюта. Ровно сто пятьдесят залпов и ни одного больше.
Мы на берегу реки, в которой отражаются облака, и не понять, где низ, где верх. На моей юбке розовое пятно крема от торта, на груди орден, голова на коленях Михаила.
— Всё получилось, — говорю я ему и закрываю глаза.
Наверное, это конец.
Photo by David Mark on Pixabay
Предыдущая часть: Проспект Героя
Автор публикации
