Дурман. Назло

432
0
Поделиться:

Каурский вошёл в комнату к Хруставину. Тот сидел, укутавшись в одеяло с головой, и смотрел на свои мокрые ступни, словно видел их впервые.

— Прости, Мишель, что отрываю тебя от созерцания, но не велеть ли коньяку подать? Доктор Горичевский бы одобрил.

— Не произноси при мне эту фамилию! — болезненно поморщился Хруставин и несколько раз чихнул.

— А что тебе этот эскулап сделал? На мозоль наступил, жену увёл? У тебя, вроде, ни того, ни другого.

— Ты забавляться пришёл? Тебе хорошо зубы скалить.

— Да не злись, Мишель, вовсе я не для этого тут. Расскажи, что случилось? Ты ей в любви признался?

— Не то что бы признался, я лишь намекнуть успел. Впрочем, чего намекать, все вокруг видят, чай, и она догадывается. Но я хотел ясности, понимаешь? Нет так нет.

— «Нет» в ответ и услышал?

— «Между нами ничего быть не может, Михаил Аркадьевич». И безразлично так сказала, — Хруставин закрыл глаза руками.

— Зато ясность. Впрочем, у женщин что да, что нет ничего определённого не значат.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Мне грешным делом показалось, что Дарья Сергеевна на тебя по-особенному смотрит…

— Глупости, Мишель. На что я ей? У ней супруг есть.

— У Екатерины Владимировны тоже есть. Ничему это не помешало.

— Был… Что же ты так скоро сдался? Один отказ, а ты уж лапки сложил и клюв повесил.

— Думаешь, у меня шансы есть? — воспрял духом Хруставин и сбросил с плеч одеяло.

— Есть, Мишель. Только ты веселее держись, а то посмотришь на тебя и хочется заплакать.

— Так научи, Андрей!

— Тоже мне премудрость, — усмехнулся Хруставин. — Любая влюбится, если с умом подойти. Устроим сегодня вечер у камина, дождь за окном на романтику настраивает.

— Какая романтика в падающей воде и лужах? — вздохнул Хруставин. — Впрочем, я на тебя полагаюсь.

Пригласили к обеду. Приживалки Аполлинарии Николаевны были в сборе и негромко обсуждали, что сегодня будут подавать. Актёры разъехались, опасаясь, что дождь до ночи не кончится и дороги размоет, но Евгения Васильевна и Екатерина остались.

Раиса несколько раз выглянула с лестницы, ожидая Каурского. Она успела переодеться в бледно-оранжевое платье и сменить причёску в надежде ему понравиться. Наконец явился Каурский вместе с Михаилом, и Раиса заняла место между ним и братом. Пришла Дарья Сергеевна, ни Антоши, ни племянников не было.

— Чего они не идут? Вовсе неприлично такое поведение, — возмутилась Аполлинария Николаевна. — Даша! Поторопи их, перед Евгенией Васильевной неловко.

— Они в город уехали, — ответила Полетаева.

— Как в город? Я же запретила! Кто им лошадей дал?

— Антон Антонович спросил меня, я позволила.

— Даша, да как ты могла такое за спиной у меня вытворить? — дряблые щёки Аполлинарии Николаевны задрожали от гнева. — Разве моё слово ничто для тебя?

— Полагаю, не стоит выяснять это при гостях за обедом, — холодно ответила Полетаева.

— Я вовсе не силой слова с тобой меряюсь, Даша. Я понимаю, что Антоша чужой тебе человек, как и остальные. Но отпустить их в такую скверную погоду — это преступление!

— Вашему Антоше сорок лет, Аполлинария Николаевна, да и все остальные люди взрослые, а вы их за детей несмышлёных держите. Если их не остановила погода, то почему должна я остановить?

— Ты это назло мне сделала! — визгливо выкрикнула Аполлинария Николаевна. — Ты власть свою показываешь! Я обо всех забочусь, а ты только об Арсении! Остальные для тебя пустое место!

Полетаева поднялась резко и вышла. Повисла тишина.

— Вот ведь до греха довела, — пробормотала Аполлинария Николаевна и перекрестилась. — Простите, гости дорогие, старуху. Болит сердце за племянников.

Приживалки закивали согласно, зашептали своё одобрение.

— Вы непременно помиритесь с Дарьей Сергеевной, — сказала Трошина утешительно. — Это так на неё непохоже, обычно она мягкая и покладистая.

— Мягкая? — горько улыбнулась Аполлинария Николаевна. — Я вся об неё искололась, но не ропщу, такова моя доля. Помру, вот уж будет Даше праздник, — из её глаз выкатились две маленькие слезы.

— Вам надо успокоиться, Аполлинария Николаевна. Это никуда не годится. Повздорили из-за пустяка, с кем не бывает? — продолжила Трошина, пока остальные принялись за еду. — Кто бы знал, как я со своим Трошиным ругаюсь, — она рассмеялась. — А ничего, живём душа в душу.

Аполлинария Николаевна поняла, что сочувствие общества принадлежит ей, и вдохновилась.

— Я ведь её как дочь родную приняла, Евгения Васильевна, — немощным голосом сказала Аполлинария Николаевна. — Пришла она к нам в дом шестнадцати лет, девчонка безродная, сирота с довеском, а я приняла и пригрела.

— Позвольте, разве безродная? — усомнилась Евгения Васильевна. — Кто-то мне говорил, что Дарья Сергеевна в девичестве Елецкая, княжеского роду.

Аполлинария Николаевна смутилась, поняв, что перестаралась.

— Что о прошлом вспоминать, — вздохнула она. — Я любую обиду стерплю, лишь бы мир в семье был.

Каурский сидел с отсутствующим видом, не замечая взглядов Екатерины и Раисы. Раз он чуть не ответил Аполлинарии Николаевне, но сдержался. Ему был неприятен её блеющий голос и жалобы. Он выждал ещё немного, чтобы его уход не выглядел подозрительным.

— Благодарю за обед, Аполлинария Николаевна, — сказал он, вставая и натягивая на лицо скользкую светскую улыбку. — Прошу извинить, дамы. Жаль вас покидать, но от этого дождя у меня голову ломит.

Екатерина и Раиса печально посмотрели ему вслед.

Каурский спустился, прошёл длинными пустынными коридорами, прислушиваясь к звукам за дверями.

— Где Дарья Сергеевна? — спросил он вывернувшую из дальнего крыла девушку.

— В детской, — ответила та и заторопилась уйти.

Каурский остановился.

«В детской, стало быть, с дитём. Но Михаил не говорил, что у неё дети есть, да и старуха о внуках ни полслова. Но она про довесок что-то плела… Это что же выходит, в шестнадцать лет Дарья Сергеевна к ним со своим ребёнком не от Полетаева пришла?»

Отворилась крайняя дверь, и выглянула Дарья Сергеевна.

— А, это вы, Андрей Венедиктович, — сказала она разочарованно. — Мне показалось, что Горичевский идёт. Вы заблудились в наших коридорах? Тут часами можно ходить, как в лабиринте.

— Я, Дарья Сергеевна, флигель искал, где вы полотна для декораций разместили.

— Сейчас вернётся Маша, она вас проводит. Что-то ещё, Андрей Венедиктович?

— Почему вы вышли замуж за Полетаева? — выпалил Каурский и сам удивился. Хотел-то он сказать совершенно другое, в пустой болтовне ему не было равных.

— Аполлинария Николаевна чего-то наговорила? Снова эта старая песня: «пригрела сиротку, а она укусить норовит»? Впрочем, тайны никакой нет. От безысходности вышла. Опекун был жесток, Арсений погибнуть при нём мог, а Илья Иванович добрый, о нас позаботился.

— Арсений — это ваш сын, Дарья Сергеевна?

— Хотите на него посмотреть?

— Хочу.

— Дайте я вам руки согрею. Арсений не любит холодные.

Она положила свои ладони на его ладони, и Каурский почувствовал тепло. Он разглядывал её лицо с опущенными ресницами, с лёгкой синевой под глазами, и думал, что если распустить ей волосы, то можно будет рисовать с неё русалку. С неё, а не с Раисы.

Photo by Annie Spratt on Unsplash

Продолжение: Дурная молодость

Предыдущая часть: Горечь расползается

Начало: Оживление

Text.ru - 100.00%

Автор публикации

не в сети 2 года

Uma

0
Комментарии: 6Публикации: 155Регистрация: 09-09-2020

Хотите рассказать свою историю?
Зарегистрируйтесь или войдите в личный кабинет и добавьте публикацию!

Оставьте комментарий

1 × пять =

Авторизация
*
*

Генерация пароля