Разбойничья дочь. Отчий дом
Привёз Василий Марью в отчий дом. Выбежала мать из терема, да так на крылечке и повалилась. Таращит глаза Ольга Петровна, силится вымолвить хоть слово, а у самой в голове одно бьётся: «Попал сынок родной да к нечисти лесной». Унесли княгиню в опочивальню, не до гостьи стало.
Прошла Марья по двору, смотрят на неё изо всех углов, восхищаются. Редкая красавица, да печальна сверх меры. Отвели её в светлицу, присела Марья на сундук, в окно взглянула: ни леса не видно, ни полюшка.
Лежит на перине Ольга Петровна, стонет. Андрей воды ей подал, по лбу рукой провёл:
— Полно тебе причитать, матушка, нашёл Василий себе невесту, во всём свете такой красоты не сыщется. Ты бы вышла, как положено встретила, чем больную-то из себя разыгрывать.
— Ох, охальник! — вскрикнула Ольга Петровна и воду выплеснула. — Пойди с глаз моих вон!
Вошёл Андрей в горницу, где отец с Василием разговаривали.
— Женюсь я на Марии Афанасьевне, благослови, отец, — попросил Василий.
— Что же ты, сын, торопишься? Разве так по-людски-то делается? Ни роду её не знаем, ни племени, ни сватов не заслали, ни сговору не было, а уж шасть на порог.
— Сирота она круглая, — сказал Василий. — Не к кому сватов засылать.
— А роду ли знатного? На красоту-то позарился, да не дурна ли кровь?
— Рода княжеского девица, — мрачно глазами поблескивая отозвался Андрей, делая знаки Василию.
— Из московских ли князей али новгородских бела лебёдушка? — продолжил пытать Фома Иванович.
— Ты, отец, пока рядишься, уже и уведут девицу из-под носа-то.
— Помолчи, Андрейка, не наводи тень на плетень! — стукнул Фома Иванович кулаком по столу. — Что, Василий, чью дочь под венец вести собрался? Может, и я знавал её родителей?
— Знавал, отец, — отозвался Василий, на знаки Андреевы внимания не обращая. — Племянница дружка твоего, Владимира Юрьевича, а дочь его брата Афанасия…
— Ах, вот оно что! Благословение просить удумал?! Прокляну, как есть прокляну! — закричал отец. — Сыну боярскому да разбойничью дочь?! Не бывать тому!
В руках Фомы Ивановича мелькнула плётка, со свистом обрушилась на руку Василия, который прикрыл ею лицо.
— Хоть убивай меня, не откажусь от неё!
Бросился Андрей к отцу, плётку из его руки выкрутил, самого обнял, к столу усадил, уж и полный ковшик наливки смородиновой поднёс.
— Выпей, отец родимый, не то удар тебя хватит, — мягко сказал Андрей. — И чего кричать-то? Не тот князь сейчас плох, что в разбойники подался, а тот, кто милостью царской пожалован или честь свою боярскую срамным опричничеством опорочил.
— Так-то оно так, — почесал Фома Иванович затылок, — да на себя бы гнева царского не навлечь. Сколько моих друзей от наветов лживых смерть приняло, сколько измучили, а ведь всё достойные люди были.
— Вот и я о том, батюшка, — сказал Андрей и снова ковшик наполнил. — Вы сами-то помалкивайте, никто ничего и не узнает. Привёз-де сын невесту из дальней сторонушки, роду не знатного, да больно уж полюбилась.
Свесила Ольга Петровна ноги с перины и кликнула девку чернавку.
— Послужи мне, Малуша, верой и правдою, в накладе не останешься, — и монетку ей в руку суёт.
— Положись на меня, матушка Ольга Петровна, — поклонилась Малуша и вышла неслышно.
Натопили баню жаркую. Сперва берёзовыми дровами, потом липовыми, после сосновыми. Как мужчины попарились, проводила Малуша Марью в баньку, дверь за ней поленом подпёрла, а сама на тропинке встала.
Вошла Марья, дыхание от жара перехватило, опустилась на лавочку. Протянула руку к кадушке, чтобы холодной водицей умыться, но пуста кадушка. Захотела она дверь приоткрыть, а дверь ни в какую. Постучала Марья, не слышит никто.
Отец с Василием за столом сидят, квас грушевый пьют да беседуют, а Андрею и говорить не хочется. Вышел он во двор, сел под липою. Ни ветерка, ни прохлады, душно Андрею, потянул ворот рубахи, а дышать всё равно нечем.
Прошёлся он по дорожкам, увидел, как скользнула тень за баней, и туда подбежал. Отбросил полено в сторону, отворил дверь, вытащил Марью на травушку.
Вздохнула она, раздышалась, глаза голубые открыла. Улыбнулся Андрей, взгляд отвести не может.
— Вот уж тепло встретили, вовек не забуду, — сказала Марья.
— Я найду злодея, Мария Афанасьевна, — пообещал Андрей. — Да и ты не плошай, как бы здесь опаснее, чем среди лесных зверей, не оказалось.
Проводил он её в терем, Ольга Петровна к ней так и не вышла.
Ночь княгиня не спала, планы строила. Ни Божана не помогла, ни Малуша, самой действовать придётся.
Вскочила княгиня до первых петухов, отдала приказания в кухне, а после к Марье поднялась.
— Вставай, вставай, молодая, ишь, разоспалась-тко, — потормошила её за плечо. — Покажи, какая ты хозяйка, приготовь мужчинам трапезу.
Потянулась Марья сладко, увидела Ольгу Петровну, поёжилась. Деваться некуда, как свекровушку ослушаться?
Вошла Марья в кухню: печь не топлена, хлеб не ставлен, сундуки с припасами на замки закрыты. И Ольга Петровна вслед за нею идёт, головой качает и улыбается, дескать, что делать-то будешь, хозяюшка? Сунулась Марья в один угол, в другой — кладовые заперты, всё съестное попрятано, ни крупы, ни яичка, ни яблочка, одна соль в берестяной коробочке горкой лежит.
«Ах, вот как, — подумала Марья. — Ну ужо угощу я тебя, княгиня-матушка».
Вышла Марья из терема, рукава засучила, на птичий двор пошла, поймала петуха и голову ему отрубила.
Возмутилась Ольга Петровна, запричитала, что то её любимый петушок был, а Марья её и не слушает, знай себе перья ощипывает.
Развела она костёр посередь двора, на костре похлёбку петушиную сварила, трав душистых бросила, сытный дух на весь двор пошёл.
Проснулись князья, а уж похлёбка готова. Ели, нахваливали, одна Ольга Петровна не притронулась, так голодная и осталась. Марья тоже сидит невесела, в точности приказ княгини исполнила, а всё равно не угодила.
— Не печалься, Мария Афанасьевна, — шепнул Андрей, — то мать придумывает, изгаляется, Василию до этого и дела нет.
Photo by Willgard Krause on Pixabay
Автор публикации
